Собачья дипломатия. Рассказ 9 — Записка без подписи

Девятый рассказ серии «Собачья дипломатия». Все рассказы серии — в подборке.

У скамейки на собачьей площадке снег за последнюю неделю утрамбовали до каменной твёрдости, и Полина притопывала ботинками не столько от декабрьского мороза, сколько от нетерпения. В одной руке она держала поводок, а другой вытаскивала из кармана пуховика свёрнутый вчетверо тетрадный лист в косую линейку.

— Нет, вы только полюбуйтесь на формулировку! — объявила она, когда Виктор Петрович с Инессой Аркадьевной подошли ближе, а выпущенный на площадку Ральф тут же деловито рысью направился к дальнему сугробу, где уже копался Батон. — Я ведь сначала решила, что это квитанция чужая упала. А оно за ручку моей двери было засунуто!

Виктор Петрович придержал калитку, пропуская Инессу с Ульфом, аккуратно пристегнул свой поводок к поясному кольцу и только после этого взял бумажку. Прищурившись, он поднёс её к свету паркового фонаря.

Почерк был круглый, старательный, с таким нажимом, что бумага на обороте пошла бугорками, а посреди строчки темнела жирная точка от задумавшейся гелевой ручки.

«Уважаемые владельцы рыжей низкой собаки из кв. 42! Убедительно просим принять меры. Мы с бабушкой в субботу очень испугались на лестнице, а сегодня он опять громко топал в коридоре. И ещё с чёрным лохматым псом вы ходите мимо третьего этажа слишком близко к дверям. С уважением, жильцы».

— «Рыжей низкой собаки», — повторила Полина с таким возмущением, будто Батона понизили в звании без выслуги лет. — И в какую это субботу он кого-то напугал на лестнице? Мы с Батоном в пятницу вечером уехали к Денису и вернулись только в воскресенье после обеда! Нас вообще в доме не было!

Она перевела взгляд на Ульфа. Тот сидел у ноги Инессы Аркадьевны, поводя густыми бровями и наблюдая, как Батон у ограды пытается выковырять из-под наста прошлогоднюю шишку. Выглядел ризеншнауцер внушительно, бородато и совершенно невозмутимо.

— Зато во вторник мы действительно поднимались по лестнице вместе, — спокойно заметила Инесса Аркадьевна, заправляя под воротник пальто край мягкого шарфа. — Лифт держали на седьмом этаже, и я донесла тебе форму для запеканки пешком. Ульф шёл со стороны перил на коротком поводке, но на третьем этаже мигала лампа, а за одной из дверей как раз щёлкнул замок. Если человек боится собак и смотрит в глазок в полумраке, крупный чёрный пёс в двух шагах от порога вполне мог показаться ему слишком близким.

— Но про субботу-то всё равно неправда, — немного сбавив тон, возразила Полина. — Да и как Батон может громко топать в коридоре? У него же лапы мягкие! Ну… разве что когда мы с прогулки приходим, а он хватает своё резиновое кольцо и несётся к миске, там у входной двери плитка без коврика. Но это ведь на пятом этаже, неужели на третьем слышно?

Виктор Петрович перечитал записку, перевернул листок, осмотрел край, неровно вырванный из школьной тетради, и задумчиво хмыкнул.

— В панельном доме по стояку иной раз и не такое слышно, — сказал он. — А документ любопытный. Бумага для младших классов, почерк совсем ученический — вон, в слове «уважаемые» сначала букву «о» вывели, потом исправили. При этом обороты вроде «убедительно просим принять меры» могли быть подсказаны кем-то из старших. Похоже, на третьем этаже есть младший школьник и бабушка, упомянутая в тексте.

— Только кто именно? — Полина забрала листок и спрятала обратно в карман. — У нас на площадке по четыре квартиры. В тридцать третьей живёт пожилая соседка, но она Батона с щенячьего возраста знает и вчера внизу угощала его сушкой. В тридцать четвёртой — двое студентов. Тридцать пятая полгода стояла пустая, туда осенью кто-то въехал, я коробки у лифта видела. А в тридцать шестой живёт такой хмурый мужчина в очках, я у него ни разу ни детей, ни бабушек не замечала. Наверняка это новые жильцы из тридцать пятой ещё не разобрались, кто где живёт, и свалили всё в одну кучу!

На площадке Батон наконец добыл мёрзлую шишку, победно взвизгнул и пустился кругами, приглашая Ральфа организовать погоню. Овчарка сделала два снисходительных скачка ради приличия, после чего остановилась и посмотрела на хозяина: мол, общественный порядок поддерживаю, но бегать за шишкой — увольте.

— Догадка логичная, но пока только догадка, — рассудил Виктор Петрович. — К твоему соседу в очках тоже могли приехать родственники. Оставлять дело в тумане не стоит: люди нервничают, ты расстраиваешься. Давай завтра днём, когда я зайду за формой для Инессы Аркадьевны, поднимемся на третий этаж и спокойно, по-соседски всё проясним. Без собак, разумеется.

Инесса Аркадьевна подняла на него взгляд, и в свете фонаря её глаза блеснули мягкой иронией.

— Виктор Петрович, боюсь, если вы позвоните в незнакомую дверь вместе с Полиной и предложением «спокойно всё прояснить», за порогом решат, что из сорок второй квартиры прибыла комиссия с проверкой.

Виктор Петрович слегка кашлянул и расправил плечи.

— Ну уж прямо комиссия, Инесса Аркадьевна. Я с соседями разговариваю вполне мирно.

— Разумеется, — с улыбкой согласилась она. — В тот четверг в ресторане вы тоже совершенно мирно уточнили у официанта, почему чай подали раньше штруделя. Юноша ничуть не пострадал, но на всякий случай вытянулся по стойке смирно.

Виктор Петрович смущённо крякнул, однако уголки его губ дрогнули. Тот четверг две недели назад вообще вспоминался им обоим с особенным теплом, и с тех пор они уже успели побывать на концерте в Малом зале и дважды гуляли в парке вдвоём, так что лёгкие шпильки Инессы полковник принимал почти с удовольствием.

— Порядок подачи блюд — дело серьёзное, — заметил он. — Но если без визитов, то как вы предлагаете поступить Полине?

— А я сама напишу им ответ, — решительно сказала Полина, которой вдруг стало неловко, что из-за обычной соседской бумажки старшие снова собираются брать её под опеку. — Честное слово, не маленькая. Вечером спокойно составлю вежливую записку: объясню, что в субботу нас с Батоном не было в доме, извинюсь, если во вторник мы с собаками кого-то смутили на лестнице, и подпишусь своим именем, чтобы не играть в анонимки.

— И в какую дверь ты её сунешь? — прищурился Виктор Петрович. — На третьем этаже две возможные квартиры. Бросишь наугад в тридцать пятую — а вдруг писали из тридцать шестой? Люди ни сном ни духом, а им прилетает отчёт о твоих выходных.

— Ничего я наугад бросать не стану, — пообещала Полина, пристёгивая поводок Батону, который уже упёрся передними лапами в сетку и требовательно тявкнул на проехавший по аллее трактор со щёткой. — Утром пойду гулять, присмотрюсь на третьем этаже, может, встречу кого-нибудь у лифта. А форму для запеканки, Инесса Аркадьевна, я к полудню вымою и спущу Виктору Петровичу к подъезду, чтобы вам с Ульфом лишний крюк не делать!

Дома, однако, осторожность быстро уступила место вдохновению.

Полина только сняла в прихожей сапоги, как Батон, радостно схватив с полки своё резиновое кольцо, проскакал по коридору к кухне. Полина прислушалась: на голом кафеле у порога его когти и впрямь отбили такую бодрую чечётку, что с непривычки можно было подумать, будто по квартире рысит небольшой пони.

— Так вот о чём они писали, — пробормотала Полина, почесав пса за ухом. — Ладно, рыжая низкая собака, коврик мы завтра же передвинем ближе к двери.

Она достала из папки плотную кремовую открытку для акварели и с третьей попытки написала текст — очень вежливый, но не лишённый чувства собственного достоинства. Объяснила, что с пятницы по воскресенье они с корги Батоном гостили в другом районе, так что в субботу на лестнице никого напугать не могли; прибавила, что чёрный ризеншнауцер во вторник шёл на поводке только потому, что лифт был занят, но впредь они обязательно будут внимательнее на поворотах лестницы и перестелют дорожку в прихожей. Внизу Полина чётко вывела: «С уважением, Полина, кв. 42» — и, подумав секунду, нарисовала в уголке маленького улыбающегося корги с поднятой лапой, чтобы послание не выглядело сухой отпиской.

Утром в 9:30, выходя с Батоном на прогулку, она специально спустилась до третьего этажа пешком. На площадке стояла сонная тишина. Полина посмотрела налево, на строгую дверь тридцать шестой квартиры, за которой жил молчаливый сосед в очках, потом направо — на новую стальную дверь тридцать пятой. Возле коврика тридцать пятой на плитке подсыхали маленькие следы детских зимних сапожек с рифлёной подошвой.

«Ну вот, Виктор Петрович говорил — догадка, а тут и проверять нечего», — с довольной улыбкой подумала Полина, аккуратно просунула открытку за ручку тридцать пятой квартиры и побежала с Батоном во двор.

Вернувшись с прогулки и поработав пару часов за планшетом, она упаковала вымытую керамическую форму Инессы Аркадьевны в холщовую сумку. Ровно в 12:00 затрезвонил домофон.

— Полина, я у подъезда, — сообщил Виктор Петрович. — Спустишься или мне подняться?

— Сейчас сбегу! — отозвалась Полина, накидывая куртку и глядя на табло у лифта, где снова недвижно горела восьмёрка. — Только лифт опять наверху застрял, я по лестнице без Батона, за одну минуту!

— Не беги по ступенькам с керамикой, иди спокойно, я с Ральфом навстречу поднимусь, — рассудительно ответил Виктор Петрович, когда она нажала кнопку замка.

Полина выскочила на лестницу, сбежала на четвёртый этаж, свернула на пролёт к третьему — и невольно притормозила у перил.

На площадке третьего этажа были распахнуты сразу две двери — тридцать пятая и тридцать шестая. У порога тридцать пятой стояла молодая женщина в домашнем кардигане, держа в пальцах знакомую кремовую открытку с нарисованным корги, а возле её ног, натянув рулетку, сидел незнакомый рыжий пёсик — коротколапый, длинный, с висячими ушами и в полосатом вязаном жилете. Напротив, в дверях тридцать шестой квартиры, хмуро поправлял очки тот самый молчаливый сосед, а из-за его локтя с живым любопытством выглядывал мальчик лет 8 в домашней клетчатой рубашке.

— Да я вам точно говорю, это не нам! — убеждала соседа хозяйка рыжего пса, поворачивая открытку то одной, то другой стороной. — У нас и бабушки никакой здесь нет, и записок мы никому не писали. Мы сами со своим Тимошей только в пятницу вечером из Твери приехали, он в субботу с непривычки на лестнице тявкнул, когда вы с мамой поднимались…

В этот самый миг снизу, с пролёта второго этажа, показался Виктор Петрович с крупным чёрно-подпалым Ральфом у левой ноги, а мальчик в дверях тридцать шестой квартиры поднял глаза на замершую сверху Полину и громко, на всю лестничную клетку, прошептал:

— Дядя, смотри! Снизу ещё одна огромная собака идёт, а сверху — та тётя из сорок второй!

Полина бы и рада была сделать вид, что просто спешит мимо по делам, но её кремовая открытка с нарисованным в углу корги была видна с верхней ступеньки предательски отчётливо. К тому же Виктор Петрович, оценив обстановку за одну секунду, остановился на три ступеньки ниже площадки и негромко скомандовал:

— Ральф, сидеть.

Крупный чёрно-подпалый кобель послушно опустил зад на бетон, прижавшись боком к сапогу хозяина. Однако на тесной лестничной площадке третьего этажа, где у открытых дверей уже стояли соседка с коротколапым псом в полосатом жилете и мужчина в очках с мальчиком, появление овчарки всё равно произвело сильное впечатление.

Сосед из тридцать шестой квартиры торопливо отступил на полшага и завёл племянника себе за спину, а рыжий пёсик у дверей тридцать пятой, решив, что лучшая защита — это солидный бас, издал хрипловатое «гав» и на всякий случай спрятал задние лапы за тапочки своей хозяйки.

— Тихо, Тимоша, — одёрнула его молодая женщина, подтягивая рулетку, и подняла глаза на Полину, которая медленно спустилась на площадку, прижимая к боку холщовую сумку с керамической формой. — Простите, так это вы Полина из сорок второй?

— Я, — призналась Полина, чувствуя, как предательски теплеют уши. Вчерашнее обещание Виктору Петровичу «ничего наугад не бросать» припомнилось во всей красе, особенно когда полковник снизу выразительно приподнял одну бровь, но благородно промолчал. — Извините, пожалуйста. Я утром увидела у вашего коврика детские следы и решила, что вчерашняя записка про рыжую собаку — от вас.

— Детские следы — это ко мне сестра с дочкой утром заезжала, коньки забирали, — пояснила соседка, и в её голосе послышалось явное облегчение: по крайней мере, загадочная открытка обрела понятного автора. — Меня Наташа зовут. Я смотрю — за ручкой карточка, собачка с поднятой лапкой нарисована, про какие-то выходные в другом районе, про чёрного ризеншнауцера… А мы тут сами без году неделя, Тимошу только в пятницу вечером от мамы из Твери перевезли. Я уж подумала, что он в субботу на лестнице тявкнул с непривычки, вот вы на свой счёт и приняли!

— Значит, рыжик на третьем этаже всё-таки собственный, — заметил со ступенек Виктор Петрович вполне миролюбивым тоном, не поднимаясь выше, чтобы никого не стеснять у дверей. — Уже легче. А то Батон с пятницы до воскресенья гостил в другом районе, и Полина со вчерашнего вечера ломала голову, каким образом он умудрился одновременно напугать кого-то на вашей лестнице.

Мужчина в очках поправил оправу на переносице. Выглядел он не столько сердитым, сколько утомлённым человеком, которого в разгар рабочего дня выдернули из-за стола прямо в эпицентр собачьего собрания.

— В субботу мы с мамой действительно встретили на пролёте вот этого товарища в жилете, — сказал он, кивнув на Тимошу, отчего Наташа виновато поджала губы. — Лестница узкая, собака выскочила из-за поворота на длинном шнуре и залаяла. У мамы давление, она от неожиданности оступилась, хорошо, я за локоть придержал.

— Да я же тогда сразу извинилась! — всплеснула руками Наташа. — Он от эха перепугался, в Твери-то дом деревянный, двухэтажный, там в подъезде так не гремит!

— А мы вчера утром видели, как рыжую собаку в сорок вторую квартиру вели! — подал голос мальчик из-за дядиного локтя. — Точно такую же, низкую, только без жилетки и уши торчком. Я сначала сверху из окна видел, как они по двору к нашему подъезду шли, а потом бабушка меня вниз за газетой послала. А эта тётя как раз внизу со своей собакой стояла и сорок второй ящик ключом открывала! Я номер запомнил и бабушке сказал!

Он произнёс это с нескрываемой гордостью следопыта, блестяще сопоставившего улики, но дядя тут же положил ладонь ему на плечо.

— Помолчи, — негромко велел он племяннику и перевёл взгляд на Полину, а затем на Виктора Петровича с Ральфом. — Слушайте, я никаких записок в вашу дверь не совал. Мне некогда перепиской в косую линейку заниматься, я из дома работаю, у меня срочный отчёт горит. Но раз уж вы здесь собрались…

Из глубины тридцать шестой квартиры послышались осторожные шаги, и в прихожей показалась невысокая седая женщина в тёплой кофте поверх домашнего платья. Увидев в открытых дверях столько народу, а на нижней ступеньке крупную овчарку, она замерла у вешалки, прижав ладонь к воротнику.

— Что там, сынок? — тревожно спросила она. — Опять с собаками стоят?

— Всё в порядке, мама, не выходи на сквозняк, — быстро обернулся к ней мужчина, но пожилая женщина уже заметила кремовую открытку, которую Наташа возвращала Полине, и сама шагнула ближе к порогу, стараясь не смотреть в сторону Ральфа.

— Это мы написали, — тихо, но с упрямым достоинством произнесла она. — Вчера вечером. Я продиктовала, а внук на пятый этаж отнёс, пока ты за компьютером в своих наушниках сидел. Потому что ты вечно говоришь «не связывайся, сами разберутся», а как тут разберутся, если по подъезду шаг ступить страшно!

Мальчик виновато шмыгнул носом и покосился на дядю:

— Бабушка велела написать «уважаемые владельцы» и без глупостей. Я старался ровно! Только ручка один раз капнула.

Полина посмотрела на пожилую женщину, и остатки вчерашней обиды за «рыжую низкую собаку» окончательно уступили место обыкновенному человеческому сочувствию.

— Вы меня тоже извините, что я с открыткой перепутала и с утра переполох на площадке устроила, — мягко сказала Полина, обращаясь сразу и к бабушке, и к её сыну. — Просто про субботу правда вышло недоразумение: у меня корги Батон, он тоже рыжий и коротколапый, но все выходные мы провели у моего молодого человека. А вот во вторник днём по лестнице действительно поднималась я со своей знакомой и её чёрным ризеншнауцером. Лифт на седьмом этаже долго держали, мы и пошли на пятый пешком.

— Я в глазок глянула, чтобы в булочную выйти, а там прямо перед дверью лохматая громадина! — с искренним содроганием откликнулась пожилая женщина. — У меня всю жизнь перед большими собаками страх, ноги сразу ватными делаются, когда такая рядом проходит. А вчера вечером ещё стук да беготня в коридоре — тук-тук-тук, будто копытцами стучат! Сынок у себя в кабинете сидит, ему ничего не слышно, а в моей комнате каждый звук отдаётся!

— Батон вчера вечером после прогулки пробежался разок за резиновым кольцом по прихожей, — честно призналась Полина. — У нас у порога плитка звонкая, а в панельном доме по стояку стук иногда далеко уходит. Я поэтому сегодня утром коврик к самой двери передвинула, а игрушки в комнату убрала.

Наташа у дверей тридцать пятой квартиры вдруг густо покраснела и прижала ладонь к щеке.

— Ой… Подождите, — негромко сказала она. — Вчера вечером, около 20:00? Так это, наверное, не с пятого этажа через два перекрытия стучало. У нас же с вашей большой комнатой стена общая, через прихожую! А Тимоша вчера весь вечер за пластмассовым мячиком по коридору гонял — мы дорожку ещё после переезда не постелили, там голый ламинат…

На лестничной клетке повисла короткая, весьма выразительная тишина.

Мужчина в очках снял оправу, потёр переносицу и посмотрел сначала на Наташу с притихшим Тимошей, потом на своего племянника, а затем снизу вверх на Полину.

— Замечательно, — подытожил он со сдержанным вздохом. — В субботу на лестнице гавкнула собака из тридцать пятой, вчера вечером за стенкой бегала она же, а гневную депешу мы с орфографическими исправлениями отправили на пятый этаж в сорок вторую.

— Ну откуда же мне было знать, что у нас теперь две рыжие собаки в одном подъезде! — развёл руками мальчик. — Внизу у ящиков была точно такая же, только без жилетки!

— Вполне объяснимая ошибка наблюдения, — рассудительно заметил со своей ступеньки Виктор Петрович. — Когда на участке действуют две похожие единицы, без предварительного знакомства легко перепутать. Главное, что стороны встретились и разобрались без потерь. Позвольте, кстати, представиться, чтобы не разговаривать с нижнего рубежа инкогнито: Виктор Петрович, а это Ральф. Мы в вашем доме не живём, я зашёл к Полине только забрать форму для запеканки.

Пожилая женщина посмотрела на то, как крупная овчарка продолжает спокойно сидеть у левой ноги полковника, даже не поворачивая головы в сторону суетливого Тимоши, и чуть отпустила воротник кофты.

— Сидит смирно, — признала она с осторожным уважением. — Видно, что учёный. Не то что иные — летят по ступенькам куда глаза глядят, поводок на всю площадку растянут, не знаешь, к какой стене прижаться. А тот чёрный, бородатый, с которым вы во вторник шли, — он чей же?

— Это Ульф, собака моей подруги Инессы Аркадьевны, той самой, чью форму для запеканки я сейчас отдаю, — пояснила Полина. — Он тоже очень выдержанный и ходит у ноги, просто крупный, а на третьем этаже во вторник как раз лампочка мигала. Если нам ещё раз придётся подниматься без лифта, мы будем обходить двери подальше, со стороны перил.

— Ага, а на картинке уши стоячие! — с живым интересом объявил мальчик, заглядывая через дядин локоть в кремовую открытку, которую Полина ещё держала в руке. — Я же говорил, что у верхнего пса уши торчком, как у лисы! Тётя Полина, а это вы сами нарисовали?

— Сама, — улыбнулась Полина. — Я иллюстратор, детские книжки рисую.

Мальчик тут же посмотрел на неё совсем другими глазами — с тем неподдельным почтением, какое у младших школьников вызывают люди, способные нарисовать живую собаку без клетки и линейки.

— А у нас в школе конкурс стенгазет к Новому году, — сообщил он с завидной практической хваткой. — Мне поручили внизу собаку с варежкой в зубах нарисовать, а она у меня не получается! Выходит как чемодан на ножках!

— Так, — строго сказал дядя, притягивая племянника за плечо обратно в прихожую, хотя за стёклами его очков мелькнула тёплая смешинка. — Только этого не хватало: сначала соседям анонимки носить, а через пять минут к ним же за стенгазетой напрашиваться. Извините ещё раз, Полина. Мы вам, выходит, зря вчера настроение испортили.

— Ничего страшного, зато познакомились, — ответила Полина и вдруг протянула открытку мальчику. — Держи, если хочешь. Там обратная сторона чистая, плотная, можно потренироваться. Собака получается похожей на чемодан, когда ей туловище сразу рисуют одним прямоугольником, как кирпич. А ты сначала наметь карандашом два кружочка — грудь побольше и заднюю часть поменьше, а потом соедини плавной линией. Сразу перестанет быть чемоданом.

Мальчик бережно принял открытку обеими руками, как ценное учебное пособие, и уже открыл рот, чтобы уточнить детали насчёт варежки в зубах, но тут его бабушка мягко коснулась локтя сына.

— Подожди ты, — сказала она и внимательно, уже без прежней колючей настороженности посмотрела на Полину и Наташу. — За науку внуку спасибо, милая. И за коврик спасибо. Только вот что я вас обеих попрошу: я каждый день в 13:30 выхожу во двор на скамейке посидеть, воздухом подышать — врач посоветовал каждый день гулять. Вы со своими рыжими в какое время ходите? Мне ведь главное — в дверях у лифта нос к носу не сталкиваться, когда собака из-за угла выскакивает.

— Мы с Батоном обычно гуляем рано утром и вечером после 19:00, — сразу ответила Полина. — Днём я дома за планшетом сижу. А если вдруг выходим в неурочный час, Батон у меня из лифта первым никогда не выбегает, ждёт команды у ноги.

— А мы с Тимошей в 13:00 выходим всего на пятнадцать минут! — поспешно вставила со своего порога Наташа, которой явно хотелось реабилитировать себя и питомца. — Так что к 13:30 мы уже дома и лапы моем! И дорожку в коридор я сегодня же из кладовки достану, честное слово, ни одного мячика вечером по ламинату больше не услышите. И по лестнице я его теперь на руках спускаю, пока не привыкнет!

Пожилая женщина степенно кивнула:

— Ну, коли так, тогда ладно. А то я уж думала — приехала к сыну после больницы на тихую квартиру, а тут кругом охотничьи угодья.

— Тётя Полина, — не удержался мальчик, пока дверь ещё не закрылась, — а если я два кружочка нарисую, а лапы всё равно будут как у табуретки, можно я вам после школы покажу? Я тихо приду, топать не буду!

— Приходи после 16:00, когда я сдам иллюстрации к главе, — рассмеялась Полина. — Только в звонок звони нормально, не подсовывай больше ничего за ручку, ладно?

Мальчик радостно закивал, мужчина в очках благодарно козырнул Полине и Виктору Петровичу, и дверь тридцать шестой квартиры закрылась — спокойно и без всякого раздражения.

Наташа перевела дух, поправила на Тимоше сползший полосатый жилет и виновато улыбнулась Полине:

— Ну и дела… Вы меня тоже простите, Полина. Если бы вы открытку ко мне не сунули, они бы так и думали на вас, а я бы даже не знала, что наш Тимоша за стенкой бабушке спать мешает. Мы сейчас быстренько оденемся и тоже во двор побежим, пока до 13:30 время есть.

Когда за Наташей закрылась дверь, Полина сбежала на пролёт ниже к Виктору Петровичу, вручила ему холщовую сумку с керамической формой и вместе с ним и Ральфом вышла из подъезда на декабрьский воздух.

Во дворе, щурясь от светлого снега на газонах, Полина наконец дала волю смеху.

— Нет, Виктор Петрович, вы видели? Я же сегодня утром шла на третий этаж с твёрдым намерением проявить выдержку! Увидела эти крошечные сапожки у коврика — и так мне собственная наблюдательность понравилась, что я без всяких сомнений отправила карточку Наташе!

Виктор Петрович перехватил сумку поудобнее, поправил поводок Ральфа и посмотрел на Полину с лукавым прищуром.

— С точки зрения классической разведки, конечно, промах, — заметил он. — Следы оказались гостевыми, объект — не тем. Зато соседи наконец поговорили друг с другом. Пойди мы сразу в тридцать шестую — про Тимошин мячик за стеной, может, ещё не скоро бы узнали.

— Между прочим, да! — с удовольствием подхватила Полина. — И Инессе Аркадьевне обязательно расскажите, когда форму понесёте. Только честно расскажите — и про детские сапожки, и про то, что мой письменный ответ сработал с поправкой на меткость!

— Доложу без утайки, — пообещал Виктор Петрович. — Тем более что Инесса Аркадьевна наверняка оценит педагогический итог: получить вчера анонимный выговор, а сегодня обрести ученика с «чемоданом на ножках» — это надо уметь. Ты ведь теперь от этого юного художника за пять минут не отделаешься.

— Да и пусть приходит, — улыбнулась Полина, поправляя шарф. — Там делов-то на четверть часа — показать на черновике, как суставы на лапах сгибаются, зато человек перестанет на соседей из окна охотиться и номера ящиков сверять.

Внизу хлопнула входная дверь подъезда, и на крыльцо действительно вышла Наташа в пуховике, бережно прижимая к груди ушастого Тимошу, точно как обещала соседям. Заметив у дорожки Полину и Виктора Петровича с Ральфом, она на секунду замялась, но Виктор Петрович спокойно отвёл овчарку на два шага к снежному бордюру, давая дорогу.

Тимоша, оказавшись на чистом снегу и убедившись, что большая собака совершенно не собирается на него покушаться, деловито отряхнулся в своём полосатом жилете и уставился на Полину вполне дружелюбно.

— Ох, я так боялась, что он сейчас опять с перепугу концерт устроит, — с облегчением призналась Наташа, подходя ближе. — Он у мамы во дворе всех знал, а тут чужой подъезд, лифт гудит, двери железные хлопают… Полина, а вы вечером во сколько со своим Батоном ходите? Может, мы как-нибудь у сквера пересечёмся, чтобы Тимоша хоть с одной спокойной собакой своего роста познакомился? А то он тут совсем одичал с переезда.

— Конечно, давайте телефонами обменяемся, — охотно отозвалась Полина, доставая смартфон из кармана. — Батон к новым собакам относится философски, особенно если они не отбирают у него шишки. Заодно, если в подъезде ещё кому-нибудь померещится «рыжая низкая собака», будем нести ответственность посменно — по чётным и нечётным числам!

Следующий рассказ: Собачья дипломатия. Рассказ 10 — Право совещательного голоса.

Другие серии:

Тихий зять — Семейные истории Антона, Марины и их неугомонной родни.

Семейка — Будни Андрея, Елены, их дочери Ани и Валентины Петровны.

Этот рассказ — художественное произведение. Даже если в его основе лежит жизненная ситуация, персонажи, имена, диалоги и детали творчески переработаны и не описывают конкретных людей. Все изображения сгенерированы с помощью ИИ.