Няня по соседству

Жёлтый пластмассовый совок пролез под деревянный штакетник ровно наполовину и застрял в подорожнике. На совке, переваливаясь с боку на бок, лежал огромный бурый помидор со следами детской ладони на мокром боку.

— Тихон, бери, — настойчиво зашептала из-за забора Уля, расплющив нос между двумя соседними планками. — Он с куста. Я его в бочке помыла, он почти не холодный.

На широкой лавке под старой грушей, метрах в трёх от забора, сидел Тихон — девятикилограммовый полосатый мейн-кун с густыми кисточками на ушах и выражением лица пожилого ревизора, которого трудно удивить мелкой взяткой. Он посмотрел на помидор, потом на торчащие из-под штакетника зелёные резиновые сапоги и лениво прикрыл один жёлтый глаз.

— Не хочет, — огорчённо вздохнула Уля и попробовала протолкнуть совок дальше черенком детской грабельки. — Ну и зря. Папа сказал, кто не ест салат, у того уши не растут. А у тебя вон какие, с метёлками. Значит, ты врёшь, что не ешь.

— Ульяна, помидор — это вообще-то ягода, а не котлета, — раздался за кустами смородины спокойный голос Клавдии Романовны.

Соседка вышла на садовую дорожку с секатором в одной руке и ведром срезанных веток в другой. На ней поверх клетчатой рубашки был надет плотный холщовый фартук с большими карманами, из которых выглядывали моток бечёвки и деревянные бирки для рассады.

Уля ничуть не смутилась. Она села на корточки со своей стороны забора, ухватилась пальцами за край доски и показалась над поперечиной — круглолицая, с двумя рыжеватыми косичками, из которых одна уже успела расплестись до середины.

— Здравствуйте, тётя Клава, — деловито сообщила она. — Я проверяю, что у вас кот любит. У нас кота нет, мне тренироваться не на ком.

— На моём тренироваться — занятие неблагодарное, — усмехнулась Клавдия Романовна, ставя ведро у крыльца. — Он у меня и от сметаны нос воротит, если она не той жирности.

За забором торопливо зашуршала гравийная дорожка, и над штакетником выросла сначала встревоженная голова Аллы с большой деревянной миской в руках, а следом — высокая фигура Фёдора с шуруповёртом.

— Уля! — выдохнула Алла, сразу заметив бурый бок на жёлтом совке. — Я же просила не трогать миску на веранде! Это самый крупный на семена отложен был! Клавдия Романовна, извините ради бога, мы на две минуты отвернулись...

— Да ладно вам, Аллочка, помидор целый, Тихон его даже взглядом не надкусил, — Клавдия Романовна нагнулась, сняла тяжёлый овощ с совка, обтёрла подолом чистого фартука и протянула через забор. — Держите свой семенной фонд. У вас там, я смотрю, подготовка к понедельнику полным ходом?

Фёдор перехватил у жены миску и устало потёр переносицу тыльной стороной ладони.

— Скорее оборона по всем фронтам, Клавдия Романовна. Завтра Алле к 8:30 в бухгалтерию выходить, первый день на новом месте, а мне к 9:00 на подстанцию. В четверг вечером обрадовали: в нашем четвёртом садике раскопали трубы под полом в младшем крыле, закрыли корпус на ремонт до заморозков. Предложили временное место в Заречном микрорайоне — это сорок минут на двух автобусах в другую сторону от моей работы и от Аллиной оптики.

— Ого, — покачала головой Клавдия Романовна. — В Заречный утром в автобус и без ребёнка не сразу влезешь. И что надумали?

— Да вот второй день телефон обрываем, — призналась Алла, пока Фёдор присел и вытягивал застрявший Улин совок обратно из-под забора. — Мои родители сами ещё работают, Федина мама в Твери. Смотрели частные группы в центре и объявления нянь, но там такие расценки за полный день, что мне проще вообще на работу не выходить. А не выходить уже никак: три с половиной года дома просидела, после закрытия прежней конторы ещё год на одну Федину зарплату тянули. Пока котёл не потёк и зимнюю резину менять не пришло время, ещё укладывались, а теперь впритык.

Уля, получив свой совок обратно, тут же принялась сгребать им опавшие грушевые листья в аккуратную кучку у папиного ботинка.

— Я могу с папой на работу поехать, — предложила она, не поднимая головы. — У него там гудит в железном домике и кнопки красные. Я только одну потрогаю, самую маленькую.

— Вот именно поэтому со мной на подстанцию ты точно не поедешь, — твёрдо сказал Фёдор и покосился на жену. — Придётся, наверное, мне завтра отгул за свой счёт выпрашивать, пока хоть кого-то толкового по объявлению не найдём.

Клавдия Романовна постояла с полминуты, поглядывая то на растерянных молодых соседей, то на четырёхлетнюю деятельницу, которая уже пыталась погрузить на совок крупную улитку. С Аллой и Фёдором они жили бок о бок четвёртый год: здоровались через забор, делились по осени кабачками и укропом, прошлой зимой Фёдор помог ей расчистить калитку после сильного снегопада, а она весной принимала для них доставку кирпича, когда обоих не было дома. Люди они были порядочные, не шумные и обязательные.

— Слушайте, соседи, — негромко сказала Клавдия Романовна, оперевшись локтями о верхнюю планку штакетника. — А чего вы в городском центре за тридевять земель ищете? Калитка между участками у нас вроде не заколочена.

Алла моргнула, не сразу сообразив:

— Вы это в каком смысле, Клавдия Романовна?

— В самом прямом. Приводите свою гражданку ко мне к 8:00, а после работы забирайте. Дома я всё равно каждый день, огород к октябрю почти прибран, до весны дел — только герань поливать да сериалы критиковать. Зато вам ни в какой Заречный мотаться не надо, и ребёнок в двух шагах от родного крыльца.

Фёдор выпрямился, с сомнением поглядев на дочь, которая в этот момент деловито примеряла улитку к носку своего сапога.

— Клавдия Романовна, да нам даже неловко... Это же не на час приглядеть, это каждый будний день до вечера. Улька у нас в 4 года такая, что за ней глаз да глаз нужен. И потом, бесплатно мы ни за что не согласимся, а сколько за это полагается — лучше сразу на берегу обсудить.

— А бесплатно я вам и не предлагаю, — спокойно и без всякого жеманства ответила соседка. — Благотворительностью люди быстро наедаются, потом обиды начинаются. Вы мне назовите сумму, которая вам по карману, чтобы Аллина работа смысл имела, а мне к пенсии на хорошие саженцы да на коммунальные счета прибавка вышла. И всем будет прямой расчёт без лишних реверансов.

Они прошли через садовую калитку во двор к Клавдии Романовне и за четверть часа на веранде договорились обо всём без долгих торгов. Сумма вышла почти вдвое меньше той, которую просили городские агентства, но для Клавдии Романовны вполне ощутимая. Двенадцать лет до пенсии она проработала старшим администратором в небольшой речной гостинице «Причал» на окраине города, где останавливались и командировочные инженеры, и шумные рыболовы, и детские спортивные команды, поэтому прямых разговоров и человеческой суеты не боялась.

Уля всё время переговоров держалась настороженно. Она стояла у папиного колена, прижимала к животу пустой совок и внимательно изучала чужую веранду: плетёное кресло, стопку старых журналов на подоконнике и Тихона, который переместился на перила и сверху вниз разглядывал гостью.

— А у вас тут кашу заставляют с комочками? — вдруг спросила Уля, когда родители уже поднимались со стульев.

Клавдия Романовна посмотрела на неё сверху вниз вполне серьёзно.

— С комочками, Ульяна, у меня в доме даже обойный клей не разводят. Но ложкой за столом работают сами, без оркестра и уговоров. Подходит?

Уля подумала, переложила совок в другую руку и коротко кивнула:

— Ладно. Только чур без лука.

В понедельник в 7:50 щеколда садовой калитки тихо щёлкнула — Фёдор ещё с вечера капнул на петли машинного масла, чтобы не греметь на две улицы.

Уля шагала по дорожке в расстёгнутой болоньевой куртке поверх тёплой кофты и несла за спиной маленький зелёный рюкзачок. В рюкзачке, как быстро объяснила Алла в прихожей у Клавдии Романовны, лежали запасные вельветовые штаны, хлопковая кофточка, сменные носки, альбом с фломастерами и резиновый диплодок с откушенным кончиком хвоста.

— Значит, смотрите, Клавдия Романовна, — торопливо проговаривала Алла, поправляя дочке воротник и проверяя, не забыла ли записать свой рабочий номер на листке у телефона в коридоре. — Аллергии у нас ни на что нет, суп в обед ест нормально, если морковка мелко потёрта. Спать обычно ложится около 13:30. Правда, будет до последнего доказывать, что спать ей некогда и глаза у неё по конструкции не закрываются, но если почитать минут десять спокойную книжку — засыпает крепко.

— И главное, — добавил Фёдор, ставя на тумбочку пакет с домашними яблоками и пачкой детского печенья, — если в доме вдруг стало совсем тихо и Улька пять минут не задаёт вопросов, значит, она уже что-то чинит или улучшает.

— Папа, я вчера не чинила, я проверяла, сколько воды в лейку помещается, если носик пальцем заткнуть, — важно поправила дочь, стягивая один сапог об другой.

— Учту, — кивнула Клавдия Романовна. — Идите спокойно, ребята, не опаздывайте. Телефоны на тумбочке, если что — наберу. К 18:00 ждём.

Алла присела на корточки, крепко обняла дочку и наказала слушаться Клавдию Романовну. Фёдор шутливо пожал маленькую Улину ладонь, подмигнул ей, и через минуту входная дверь за родителями закрылась. За окном звякнула уличная калитка, прошуршали по гравию шины отъезжающей Фёдоровой машины, и в доме повисла утренняя тишина.

Уля не заплакала и к окну не бросилась. Она осталась стоять посреди прихожей в шерстяных носках — одна рыжая косичка торчит вбок, руки засунуты в карманы вельветовых штанишек — и принялась с деловитым прищуром осматривать незнакомое помещение.

Клавдия Романовна знала по старому опыту: если человек попал на новое место и ещё не решил, нравится ему тут или нет, хуже всего начинать с сюсюканья или со строгого списка запретов. Человеку нужно показать территорию и выдать понятное дело.

— Так, Ульяна Фёдоровна, — бодро сказала она, убирая детские сапожки на коврик у двери. — Давай сначала проведём экскурсию, чтобы ты знала, где у нас что лежит. Ванная вот за этой белой дверью. Видишь деревянную скамеечку у умывальника? Я её утром из кладовки достала, специально под твой рост. Кран поворачивается вправо — тёплая вода, полотенце твоё на нижнем крючке, жёлтое, с цыплёнком.

Уля заглянула в ванную, потрогала пальцем край деревянной скамейки, проверяя, не шатается ли она, и одобрительно хмыкнула:

— Крепкая. У нас дома пластмассовая, она под папой треснула, когда он лампочку вкручивал.

— На этой лампочки вкручивать тоже не будем, она строго для мытья рук, — предупредила Клавдия Романовна и повела гостью дальше, через широкую арку в гостиную, совмещённую со столовой. — Здесь мы с тобой будем играть и книжки читать, а вот тут, за углом — кухня. От плиты я тебя видеть буду, и ты меня тоже.

На длинном низком комоде у окна, подложив под себя обе передние лапы, возлежал Тихон. Солнечная полоса падала прямо на его пушистый воротник. При виде Ули кот даже ухом не повёл — только кончик его длинного хвоста, свисавший с края комода, качнулся раз-другой, словно маятник.

Уля тут же сделала два быстрых шага к комоду и протянула руку.

— Стоп, — негромко, но веско сказала Клавдия Романовна, останавливаясь рядом. — Про Тихона договариваемся сразу. Кот у меня — гражданин самостоятельный и не игрушечный. За хвост не тянем, на руки не таскаем и в домики из подушек не запихиваем. Видишь, он кончиком хвоста водит? Это на кошачьем языке значит: «Я на посту, руками не трогать». Если сам подойдёт и боком о ногу потрётся — тогда можно по спинке погладить, от головы к хвосту. Уяснила?

Уля убрала руку за спину, но с места не сдвинулась, разглядывая кота в упор на уровне своих глаз.

— А почему у него лицо такое сердитое? — спросила она шёпотом. — Он на меня обиделся за вчерашний помидор?

— У него порода такая, серьёзная. Он и на творог с таким же лицом смотрит. Пойдём-ка к столу, мне нужно на пятнадцать минут к плите встать, сырники нам с тобой на завтрак дожарить, а тебе как раз найдётся ответственное поручение.

Клавдия Романовна достала с нижней полки буфета круглую жестяную коробку из-под датского печенья, увесистую и глухо звенящую изнутри, и поставила её на низкий журнальный столик посреди гостиной — прямо напротив кухонного проёма, так что макушка девочки и весь столик отлично просматривались от самой сковороды. Рядом на столик легли три пустых фаянсовых блюдца.

— Смотри, какое богатство, — Клавдия Романовна сняла крышку, и Уля ахнула.

Коробка почти доверху была заполнена пуговицами, которые собирались в доме не один десяток лет: крупными пальтовыми под черепаху, перламутровыми от летних блузок, деревянными бочонками, гладкими латунными со звёздочками и якорями, обтянутыми бархатом и совсем мелкими рубашечными.

— Ого! — Уля осторожно погрузила в коробку обе ладошки, пересыпая звонкие кругляши. — Это всё ваше?

— Моё. Только руки всё не доходят порядок навести: ищешь одну к кофте пришить — полчаса копаешься. Выручишь? В первое блюдце складывай самые большие, которые от пальто и курток. Во второе — средние плоские, с дырочками. А в третье — те, у которых снизу петелька, видишь, как ножка у гриба? Справишься без подсказок?

Уля выпрямилась на маленьком пуфике так, что косички подпрыгнули.

— Я вообще-то до десяти считать умею! — гордо заявила она. — Только без семёрки, она вредная, всё время путается.

— Вот и отлично, тут как раз до трёх считать хватит. Только в рот и в нос пуговицы не совать — уговор взрослый.

— Фу, я же не маленькая, мне уже 4 года было летом, — оскорбилась Уля и тут же деловито выудила первую крупную коричневую пуговицу с резным ободком.

Клавдия Романовна ушла за кухонную перегородку, поставила сковороду на конфорку и принялась формировать аккуратные кружки из творожного теста. Из кухни было слышно, как на столике ритмично позвякивает фаянс: дзынь — пуговица легла в первое блюдце, дзынь-дзынь — две мелкие отправились во второе. Уля сопела и вполголоса командовала сама себе:

— Ты большая, иди сюда. А ты с ножкой, садись к грибочкам.

Когда Клавдия Романовна выглянула через три минуты, переворачивая первую партию румяных сырников, на столике царил образцовый порядок. «Ну вот, — с лёгким удовольствием подумала она, — а родители пугали. Просто ребёнку нужно дать чёткую инструкцию и не мешать под рукой».

Она отвернулась к буфету достать сметанницу и заварить в маленьком чайнике некрепкий чай с молоком.

Звон в гостиной тем временем изменился. Сначала он стал реже, потом сменился задумчивым бормотанием, а затем по паркету прошуршали быстрые шаги в шерстяных носках — от столика к книжному шкафу, от шкафа к креслу и обратно.

— Ульяна, ты там как, ревизию заканчиваешь? — окликнула Клавдия Романовна, выкладывая горячие сырники на широкую тарелку.

— Заканчиваю! — бодро отозвалась Уля из гостиной. — У вас просто блюдца неправильные были, я лучше придумала!

Клавдия Романовна вышла из кухни с тарелкой в руках и остановилась у арки.

Все три фаянсовых блюдца на журнальном столике стояли совершенно пустыми. Пуста была и жестяная коробка — только на самом дне сиротливо белели две крошечные бельевые пуговки.

Сама Уля сидела на ковре посреди солнечного пятна. В полуметре от неё, поджав лапы под пушистую грудь, лежал на паркете Тихон — он спустился с комода погреться и теперь с олимпийским спокойствием наблюдал, как девочка, не прикасаясь к его шерсти ни единым пальцем, выкладывает вокруг него на половицах ровное кольцо из самых крупных пальтовых пуговиц.

— Уля, — медленно произнесла Клавдия Романовна, ставя тарелку с сырниками на обеденный стол. — А почему блюдца пустые? Мы же вроде договаривались: большие, средние и на ножке.

Уля подняла голову, сияя от сознания отлично выполненной работы.

— Так им в блюдцах тесно! Они там все перемешались и стукались! Я их по домикам расселила, кто куда подходит.

— И кто же у нас куда подошёл? — поинтересовалась Клавдия Романовна, подходя ближе и оглядывая комнату.

— Вот эти, блестящие и с якорями, — Уля указала пальцем к книжному шкафу, где стояли гостевые войлочные тапки Клавдии Романовны, — они важные, как у капитана. Я их в тапочки на крылечко положила, по пять штук в каждый, чтобы тапочки нарядные стояли. А плоские, которые как маленькие тарелочки, я вон туда на полочку под креслом расставила — там мой динозавр обедает, ему посуда нужна была.

Клавдия Романовна посмотрела под кресло: действительно, на нижней деревянной перекладине стоял зелёный резиновый диплодок, а перед ним в образцовую шеренгу белели два десятка перламутровых рубашечных пуговиц.

— Так. А Тихона ты зачем пуговицами обложила?

— Вы же сами сказали: кота руками не трогать, он на посту! — с безупречной логикой объяснила Уля, укладывая последнюю зелёную пуговицу напротив кошачьего хвоста. — А вдруг вы пойдёте с чаем и случайно на него наступите? Это заборчик с фонариками, чтобы все видели, где кот кончается!

Тихон понюхал ближайшую роговую пуговицу, решил, что хозяйству она не вредит, и благосклонно зевнул во всю пасть.

Клавдия Романовна не выдержала и фыркнула, прикрыв рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. В гостинице «Причал» ей за двенадцать лет попадались самые разные постояльцы, но чтобы инструкцию по сортировке выполнили с таким градостроительным размахом — такое она видела впервые.

Впрочем, тут же вспомнилась одна практическая деталь.

— Погоди-ка, строитель, — спохватилась Клавдия Романовна, присаживаясь рядом с пуфиком. — В этой коробке сверху лежала большая круглая пуговица, тёмно-коричневая, с резным краем, как колёсико. Она запасная от моего осеннего пальто, я её сегодня вечером к рукаву пришить собиралась. В кошачьем заборе я её что-то не вижу.

Уля посмотрела на кольцо вокруг Тихона, потом на свои ладошки и радостно хлопнула себя по коленке:

— А! Которая с полосочками на спинке? Так она не пуговица, тётя Клава, она жук!

— Какой ещё жук?

— Деревянный! Ему в железной коробке совсем грустно было, я его в травку выпустила погулять, чтобы он там жил!

Уля повернулась и уверенно ткнула пальцем в сторону угловой подставки у окна, где в широком керамическом горшке раскинулся густой домашний папоротник с доброй сотней резных вай.

Клавдия Романовна перевела взгляд на непроходимые зелёные заросли папоротника, потом на свои тапки с латунным гарнизоном внутри, потом на оцепленного по периметру мейн-куна.

— Ясно, — сказала она с чувством. — Значит, так, Ульяна Фёдоровна. Сырники у нас на столе ещё тёплые, сметана густая. Но пока твой жук из папоротника и вся капитанская команда из моих тапок не вернутся обратно в жестяную коробку, завтрак откладывается на время поисковой экспедиции. Бери коробку, я проверяю тапки, а ты выманивай жука из кустов. Только землю из горшка на ковёр не выгребать!

— Сейчас! — с готовностью подскочила Уля, ничуть не расстроившись, что её дизайнерский проект приходится сворачивать. — Я помню, под какой веточкой он спрятался! А после сырников мы куда пойдём? У вас во дворе тачка железная у сарая стоит, я вчера видела. Мы на ней груши возить будем?

— Сначала жука мне на ладонь предъяви, — ответила Клавдия Романовна, вытряхивая из войлочного тапка пригоршню блестящих пуговиц с якорями, — а про тачку и груши мы с тобой за чаем отдельно потолкуем. Чувствую, там у нас тоже взгляды на погрузку разойдутся.

У горшка с папоротником нашлась не только пуговица от осеннего пальто.

Высунув от усердия кончик языка, Уля аккуратно раздвинула двумя пальцами нижние резные ветки, заглянула под глиняный ободок и радостно объявила:

— Сидит! И рядом с ним ещё чей-то мячик укатился.

Она вытащила на свет сперва крупную тёмно-коричневую пуговицу с рубчатым краем, а следом — сухой прошлогодний каштан, закатившийся за цветочную подставку ещё с сентября, и маленький зелёный колпачок от фломастера.

— Мячик — это каштан, им Тихон в прошлом месяце в хоккей по коридору играл, — пояснила Клавдия Романовна, принимая на ладонь спасённую пуговицу. — А вот колпачок уже твой, из рюкзака выпал, когда ты диплодока доставала. Складывай имущество на место и марш за стол, пока сырники совсем не остыли.

Уля подбросила каштан на ладошке, но класть обратно за горшок не стала — бережно устроила его на краю журнального столика рядом с жестяной коробкой.

— А жука вы куда спрячете? — подозрительно спросила она, забираясь с коленями на стул у обеденного стола. — Опять в темноту под крышку?

— Зачем под крышку, — Клавдия Романовна положила коричневую пуговицу на край буфетной полки, на самое видное место. — Пусть тут на солнышке дежурит. А после дневного сна мы с тобой возьмём иголку с крепкой ниткой и пришьём его ко мне на левый рукав. Будет со мной в магазин и по делам ездить, мир смотреть.

Уля задумалась, размешивая чайной ложкой густую сметану прямо на верхушке румяного сырника. Перспектива путешествий на рукаве показалась ей справедливой, но прозвучавшее между делом слово вызвало немедленный протест.

— А я днём не сплю, — деловито предупредила она, откусывая сразу полсырника. — Мне мама разрешила только в садике спать, а садик раскопали. Дома глаза не закрываются.

— Интересное кино, — заметила Клавдия Романовна, наливая себе чаю. — А почему это они в садике закрываются, а через забор от дома вдруг разучились?

— Потому что в садике кроватки казённые, — важно повторила Уля явно услышанное от отца слово и для убедительности покачала рыжей косичкой. — А в гостях спать невежливо. В гостях нужно хозяйке помогать. Мы же за грушами на тачке собирались ехать!

Спорить о режиме Клавдия Романовна не стала — старый опыт подсказывал, что обсуждать послеобеденный сон за завтраком всё равно что уговаривать постояльца сдать ключ за сутки до выезда.

— До сна ещё дожить надо, — спокойно ответила она. — Доедай второй сырник, вытирай рот салфеткой и пойдём во двор, пока тучи с реки не нагнало. К вечеру дождь обещали, нужно под грушей прибрать. Только железную тачку, Ульяна, мы трогать не будем: она выше тебя ростом и весит как полтора Фёдора. Перевернёшь на ногу — ни тебе прогулки, ни мне спокойной пенсии.

— А в чём же мы груши повезём? — расстроилась Уля, уже спрыгивая со стула. — В карманах? В карманах они помнутся, я вчера одну носила, она там стала мягкая, как каша.

— Зачем в карманах. Для тебя у меня в сарае имеется отдельная тара по размеру.

Во дворе после утреннего солнца стало заметно свежее: по верхушкам яблонь пробегал неровный осенний ветерок, сбивая с веток жёлтые с бурыми прожилками листья. Тихон, выбравшийся вслед за хозяйкой на крыльцо, не спеша спустился по деревянным ступенькам, тщательно обошёл мокрую от росы траву и устроился на нагретой солнцем крышке старого деревянного погреба. Оттуда открывался отличный обзор и на садовую дорожку, и на калитку, и на грушевое дерево.

Клавдия Романовна вынесла из сарая длинный шест с матерчатым мешочком-плодосъёмником на конце, низкий деревянный ящик, стопку нарезанной обёрточной бумаги и маленькое жёлтое пластмассовое ведёрко, в каких летом продают майонез или садовую землянику. Вбок под ручку своего холщового фартука она заткнула широкую бобину бумажного малярного скотча и чёрный маркер — подписывать ящики на зиму.

— Слушай задачу, помощница, — сказала Клавдия Романовна, ставя на траву деревянный ящик, а чуть поодаль, у садовой бочки, широкий эмалированный таз. — Я сейчас буду шестом снимать с верхних веток зимние груши. Они твёрдые, зелёные с жёлтым боком. Их нужно аккуратно брать с травы и складывать вот в это жёлтое ведёрко. Как наберёшь по полоску — несём в ящик на веранду, будем каждую в бумажку заворачивать, чтобы до декабря пролежали. А те груши, которые сами ночью упали и бочок себе об землю помяли, складывай вон в тот белый таз у бочки. Поняла разницу?

Уля присела над травой, подняла две груши и строго сверила их между собой.

— Эта круглая и твёрдая, как кубик, — заключила она. — А у этой на пузе пятнышко коричневое и трещинка. Она когда с ветки прыгала, ударилась?

— Вроде того, — кивнула Клавдия Романовна, задирая голову к кроне и примериваясь железной коронкой плодосъёмника к крупной груше на третьей ветке. — Ушиблась при приземлении. До зимы такая лежать не будет, загниёт и соседние испортит. Поэтому всех раненых — отдельно в таз.

— А почему вы их в бумажное одеялко не заворачиваете? — тут же спросила Уля, опуская целую грушу в своё жёлтое ведёрко. — Если у них бочок болит, им же на улице холоднее, чем целым!

— Потому что бумажка от синяка не лечит, Ульяна, — откликнулась Клавдия Романовна, ловко поддевая плодосъёмником тяжёлую грушу и опуская шест вниз. — Отойди на два шага от ствола, сейчас тут листья посыплются.

Первые десять минут работа под старой грушей шла так слаженно, что на них приятно было смотреть. Клавдия Романовна снимала с веток тугие поздние плоды и перекладывала их из мешочка на траву; Уля в своей болоньевой куртке с засученными рукавами деловито сновала между деревом и верандой, носила в ведёрке по три-четыре отборные груши и бережно перекатывала их в ящик.

Когда верхние ветки опустели, Клавдия Романовна прислонила шест к забору и посмотрела на небо: со стороны реки наползала плотная пепельная гряда.

— Так, с верхушкой закончили, — сказала она, отряхивая ладони. — Я пока в кладовке ящики переберу, ещё один принесу: этот уже полный. А ты пока дособирай из травы помятые груши, что остались, и высыпай в таз. Никуда от дерева не уходи, дверь в кладовку открыта, я тебя вижу.

— Хорошо! — крикнула Уля, уже наклоняясь над высокой травой у корней.

Пока хозяйка перебирала ящики в открытой кладовке, девочка подняла с земли самую большую грушу. С одного бока та была нарядной, жёлто-румяной, а с другого — с тёмной вмятиной от удара о корень. Бросать такую красавицу в холодный эмалированный таз у бочки казалось ужасной несправедливостью.

Уля посмотрела на веранду. На нижней ступеньке лежали приготовленные Клавдией Романовной листы мягкой обёрточной бумаги, а рядом на скамейке — забытая бобина бумажного малярного скотча и пучок гладких деревянных дощечек для рассады, которые вчера торчали из кармана фартука.

Идея созрела мгновенно. Когда сама Уля в прошлом месяце ободрала коленку о садовую лавку, папа залепил царапину широким пластырем, мама укутала ногу тёплым платком, и к вечеру коленка почти перестала болеть.

Уля перетащила ведёрко с мятыми грушами к ступенькам веранды, уселась на деревянную приступку и взялась за лечение. Бумажный скотч отрывался легко, с весёлым сухим треском. Девочка прикладывала к каждой тёмной вмятине кусочек обёрточной бумаги, сверху крест-накрест приклеивала полоску малярной ленты, а под ленту, как градусник под мышку, аккуратно просовывала деревянную бирку для рассады.

— Терпи, — приговаривала она вполголоса, разглаживая ладошкой бумажные складки на пузатом грушевом боку. — Сейчас мы тебе бинтик сделаем и температуру померим. И тебе тоже, маленькая.

Перебинтованных пациентов нужно было положить в тепло. Самым тёплым местом во дворе, без всякого сомнения, был Тихон, дремавший на крышке погреба.

Уля подошла к погребу и, строго соблюдая утренний договор, не тронула кота ни единым пальцем. Она просто выстроила вдоль его пушистого полосатого бока, сантиметрах в пяти от шерсти, аккуратную шеренгу из восьми заклеенных скотчем груш с торчащими вверх деревянными табличками.

Тихон открыл оба глаза и посмотрел на выросший у него под боком частокол. Одна из груш, самая круглая, не удержалась на досках погреба, медленно покатилась и ткнулась деревянной биркой прямо в кошачью заднюю лапу. Мейн-кун возмущённо дёрнул ухом, поднялся во весь свой внушительный рост и, брезгливо переступив через «пациента», перебрался на верхнюю полку садового стола.

— Ну и куда ты ушёл? — укоризненно спросила его Уля, пристраивая на освободившееся тёплое место ещё три груши. — Ты же мохнатый, ты должен бочки греть!

В этот момент из кладовки со вторым ящиком в руках вышла Клавдия Романовна.

Она сделала три шага по дорожке, взглянула на пустой эмалированный таз у бочки, потом на размотанный рулон малярного скотча на ступеньках и наконец перевела взгляд на крышку погреба, которая теперь напоминала грядку с забинтованными кактусами.

— Ульяна... — только и сказала Клавдия Романовна, опуская пустой ящик на траву. — Это что у нас за лазарет на погребе открылся?

Уля вытерла лоб запястьем и с гордостью обвела рукой крышку:

— Я их вылечила! У них там бочки ушиблись, я им пластырь наклеила и деревянные градусники поставила. А Тихон, между прочим, вредный: я их к нему греться положила, а он взял и на стол ушёл!

Клавдия Романовна подошла к погребу, взяла в руки одну грушу, обмотанную малярной лентой до самого черенка, и повертела перед глазами деревянную бирку с прошлогодней надписью карандашом: «Томат Бычье сердце».

Сердиться было совершенно невозможно — тем более что ни одна целая зимняя груша из ящика на веранде не пострадала: Уля честно лечила только падалицу из своего списка. Но и оставлять десяток битых груш в клейкой ленте на погребе тоже не годилось.

— Значит, так, доктор, — серьёзно сказала Клавдия Романовна, присаживаясь на край садовой скамьи. — Первая помощь оказана грамотно, хвалю. Но у груш, в отличие от кошек и девочек, синяки под пластырем обратно не рассасываются. Если мы их тут в бинтах до вечера оставим, к ним осы прилетят лечиться, и тогда нам с тобой мало не покажется.

Уля нахмурилась, глядя на свою шеренгу:

— И вы их всё равно в яму выбросите? Я же старалась, клеила...

— Зачем в яму, — Клавдия Романовна сняла с груши бирку «Бычье сердце» и вернула в карман фартука. — Если пациент на улице зимовать не может, его переводят на курорт в тёплое отделение. Понесём их сейчас на кухню, снимем повязки, вырежем ушибленные места, а из здоровых половинок сварим большую кастрюлю компота с корицей и сделаем печёные груши с творогом. Полдник будет — пальчики оближешь. Выписываем больных на кухню?

Уля подумала секунду, прикидывая, что лучше — холодный погреб с осами или тёплая кастрюля с компотом, и решительно кивнула:

— Выписываем! Только градусники я сама соберу, и мыть их под краном тоже я буду!

Именно эта часть уговора через двадцать минут привела к непредвиденным последствиям.

Клавдия Романовна честно поставила к кухонной раковине низкую деревянную скамейку из ванной, закатала Уле рукава кофты выше локтей и сделала струю воды совсем слабой, толщиной с карандаш. Пока хозяйка у стола снимала размокший малярный скотч и вырезала ножом помятые бочка, Уля с таким рвением отмывала деревянные бирки и поливала из ладошки каждую грушу, что вода побежала по её запястьям, скатилась за пояс и оставила на животе и вельветовых коленях широкое тёмное пятно.

— Ой, — сказала Уля, когда последняя бирка легла на сухую салфетку. — Тётя Клава, у меня штаны сами умылись.

— Вижу, как они сами умылись, — вздохнула Клавдия Романовна, выключая кран и снимая с батареи сухое полотенце. — Хорошо, мать у тебя человек дальновидный, запасную амуницию в рюкзак положила. Снимай мокрое художество, повесим на сушилку у котла, к приходу родителей высохнет.

Переодевшись в сухие штаны и плотную хлопковую кофточку, Уля с большим аппетитом съела за обедом тарелку куриного супа с мелко натёртой морковкой и выпила кружку свежего, ещё тёплого грушевого компота. За окном по крыше веранды и по широким листьям старой груши застучали первые редкие капли дождя.

Клавдия Романовна расстелила на широком диване в гостиной чистую простыню, взбила небольшую думочку и достала из шкафа лёгкий клетчатый плед.

Уля остановилась посреди ковра, крепко прижимая к груди зелёного резинового диплодока и две белые рубашечные пуговицы, которые она только что выудила из-под кресла — те самые, забытые с утреннего «обеда».

— Я же говорила, у меня дневные глаза, — твёрдо заявила она, глядя на подушку как на личного врага. — Они по конструкции до вечера не зажмуриваются. Папа проверял!

— А мы твои глаза трогать и не собираемся, — невозмутимо согласилась Клавдия Романовна, присаживаясь в кресло рядом с диваном и раскрывая на коленях старую книгу со сказками Сутеева. — С глазами тут всё понятно, конструкция надёжная. Проблема у нас с твоим динозавром.

Уля опустила подбородок и подозрительно посмотрела на потёртую резиновую спину диплодока:

— Какая проблема? Он хороший, он даже кашу не просит.

— Хороший-то хороший, а режим не знает. Он же у тебя с утра сначала под креслом дежурил, потом в рюкзаке сидел. Устал небось, лапы затекли, а как приличные динозавры днём отдыхают — понятия не имеет, ему показать некому. И Тихон вон на спинке дивана устроился, ждёт, когда в комнате тихо станет, чтобы после обеда вздремнуть. Положишь своего зверя на подушку для примера или пусть до вечера стоя мучается?

Уля перевела взгляд с диплодока на Тихона. Кот действительно лежал на широком деревянном валике диванной спинки, свесив пушистую лапу, и полуприкрытыми жёлтыми глазами наблюдал за дождевыми каплями на стекле.

— Ладно, — снисходительно вздохнула Уля и залезла на диван. — Я только покажу ему, как надо на боку лежать, и сразу встану. А пуговицы пусть на столике полежат, это его котлеты на ужин.

Она уложила резинового ящера на край подушки, сама пристроилась рядом, натянула клетчатый плед до подбородка и для верности широко-широко распахнула глаза, доказывая, что спать не намерена ни одной минуты.

Клавдия Романовна не стала требовать, чтобы девочка закрыла веки или повернулась к стенке. Она просто начала читать негромким, ровным голосом — под мерный шорох дождя за окном и тихое потрескивание старых часов на стене.

Через три страницы Уля моргнула раз, другой и шёпотом спросила, глядя на правую руку соседки, лежавшую на корешке книги:

— Тётя Клава, а вы когда жука пришивать будете, палец не уколете?

Клавдия Романовна посмотрела на свой средний палец.

— Я напёрсток надену, Уля. Когда много шьёшь иголкой, надеваешь на палец железный колпачок, чтобы не уколоться. Вот мы с тобой проснёмся и твоего деревянного жука к пальто как раз с этим колпачком пришьём.

— А можно я тоже колпачок померяю? — уже совсем сонно протянула Уля, придвигая диплодока поближе к носу. — Только самый маленький...

— После сна примеришь, — тихо пообещала Клавдия Романовна. — А сейчас я тебе ещё почитаю.

Уля глубоко вздохнула — и через полминуты её ресницы дрогнули и опустились. «Надёжная конструкция» сдалась.

Клавдия Романовна посидела ещё немного, слушая ровное детское дыхание, осторожно поправила сползший с плеча клетчатый плед и улыбнулась уголками губ. В доме было тепло и удивительно уютно — совсем не так пусто, как в обычные дождливые понедельники, когда за окном стучит вода по водосточной трубе, а поговорить можно только с Тихоном да с диктором из телевизора.

Она тихо поднялась с кресла и прошла в прихожую за своим осенним пальто и шкатулкой с нитками, чтобы заранее подобрать катушку под цвет коричневой пуговицы.

В 15:20 из гостиной не донеслось ни шороха, но Тихон, дремавший на кухонном подоконнике над тёплой батареей, вдруг настороженно повернул уши в сторону двери и спрыгнул на пол.

Клавдия Романовна отложила ложку, которой проверяла остывающие в керамической форме печёные груши с творогом, и заглянула в комнату.

Клетчатый плед на диване был аккуратно, хоть и немного наискосок, сложен вчетверо. Уля сидела на ковре, скрестив ноги по-турецки, и сосредоточенно надевала на свой указательный палец латунный напёрсток из деревянной шкатулки для рукоделия, которую Клавдия Романовна оставила на краю обеденного стола, предварительно убрав игольницу на верхнюю полку буфета. Напёрсток был Уле велик и сваливался при каждом взмахе руки, как маленькое ведёрко.

— Проснулась, мастерица? — улыбнулась Клавдия Романовна, входя в гостиную. — А чего тихо сидишь, не зовёшь?

— Я динозавра не будила, он ещё храпит, — шёпотом объяснила Уля, кивая на подушку, где под уголком простыни лежал зелёный диплодок, а рядом с его носом аккуратно белели две рубашечные пуговицы-«котлеты». — Тётя Клава, у вас колпачок неправильный. Он с пальца падает, если рукой махать.

— Потому что он на взрослую руку рассчитан, — Клавдия Романовна достала с верхней полки буфета пуговицу-«жука», вдела в иголку крепкую коричневую нитку в два сложения и села на диван, разложив на коленях рукав своего осеннего пальто. — Садись рядом, только под локоть мне не толкайся, когда иголка работает. Ты мне будешь пуговицу пальцем придерживать, пока я первую петлю закреплю. Справишься?

Уля с готовностью вскарабкалась на диван с левой стороны — подальше от правой руки, в которой поблёскивала иголка, — и изо всех сил прижала тёмно-коричневую пуговицу к плотному драпу своим пальцем в огромном напёрстке.

— Держу! — торжественно доложила она. — Привязывайте его крепче, чтобы он в автобусе не спрыгнул.

За пять минут «жук» встал на рукав намертво, на высокой прочной ножке из витков коричневой нитки. Клавдия Романовна спрятала иголку обратно на верхотуру буфета, оборвала кончик нитки и показала Уле готовый рукав.

Девочка потрогала пришитую пуговицу, проверила, крутится ли она вокруг своей оси, и осталась чрезвычайно довольна:

— Красиво. Теперь у вашего пальто две одинаковые лапки. А когда мама с папой за мной придут, они увидят, как мы его починили?

— Если покажешь в прихожей — обязательно увидят. Только сначала давай на кухню, полдник у нас как раз подоспел.

Печёная груша с румяной творожной шапочкой произвела на Улю такое впечатление, что она выскребла чайной ложкой даже сладкий сироп со дна розетки. Пока девочка пила тёплый компот, за окном окончательно распогодилось: тучи утянуло за лес, и низкое предвечернее солнце осветило мокрые доски веранды и жёлтую листву у крыльца.

На тумбочке в коридоре негромко зажужжал мобильный телефон Клавдии Романовны. На экране высветилось короткое сообщение от Аллы: «Клавдия Романовна, как вы там? Живы? Я в 18:00 заканчиваю, к 18:20 будем у вас вместе с Федей».

«Живы, сыты и с пуговицами пришитыми, — набрала в ответ Клавдия Романовна двумя пальцами, поправляя очки на переносице. — Работайте спокойно, ждём».

Когда она вернулась из прихожей в гостиную, Уля стояла у окна и задумчиво разглядывала мокрую садовую дорожку, ведущую к калитке между участками.

— Тётя Клава, — повернулась она. — А у мамы сегодня первый день на новой работе. Папа утром сказал, что первый день — это почти как праздник, только без торта.

— Ну, в некотором роде папа прав, — усмехнулась Клавдия Романовна, убирая со стола пустую розетку. — После трёх с половиной лет перерыва выйти в контору — событие немаленькое.

— Значит, надо сделать красиво, чтобы мама пришла, а у нас тут праздник! — глаза у Ули загорелись тем самым деятельным блеском, который Клавдия Романовна уже успела изучить по утренней истории с папоротником и грушевому лазарету на погребе. — Когда к нам в садик театр приезжал, там в коридоре висели картинки и билетики на входе давали. Давайте тоже выставку нарисуем и билетики сделаем!

Клавдия Романовна посмотрела на настенные часы: до прихода родителей оставалось около двух часов. Утренний опыт подсказывал совершенно точно: если сейчас выдать Ульяне фломастеры, а самой уйти на кухню перебирать сухую фасоль к ужину, то через четверть часа художественная галерея откроется прямо на обоях или на кошачьем хвосте.

— Выставка — дело стоящее, — рассудительно согласилась соседка. — Только давай так: ты доставай из рюкзака свой альбом с фломастерами и садись за журнальный столик, а я принесу сюда миску с фасолью и буду у тебя главным консультантом. Заодно обсудим, какие картины в наш музей годятся.

Уля с воодушевлением вытряхнула из рюкзачка альбом и пенал, а Клавдия Романовна принесла из кухни решето с сухими стручками пёстрой фасоли, глиняную миску и устроилась в кресле напротив столика.

Первые пятнадцать минут в комнате стояла деловая тишина, нарушаемая только сухим треском фасолевых стручков да энергичным поскрипыванием фетровых стержней по плотной бумаге. Уля рисовала с размахом, высунув кончик языка и придерживая угол альбома локтем.

— Тётя Клава, смотрите! — она подняла первый вырванный из альбома лист. — Это ваш дом с трубой, а рядом груша растёт. Я его оранжевым раскрасила, чтобы он в дождик не хмурился.

— Солидное строение, — одобрила Клавдия Романовна, отправляя в миску горсть гладких пятнистых фасолин. — Крыша ровная, не протечёт. А на второй картине кто у нас планируется?

— На второй будет динозавр, который научился днём спать! — объявила Уля, выбирая в пенале тот самый зелёный фломастер, чей колпачок утром нашёлся под папоротником. — Только ему скучно одному на подушке, я ему уши как у Тихона нарисую, с мохнатыми кисточками.

— Тихон будет польщён, — хмыкнула Клавдия Романовна, покосившись на комод, где мейн-кун в полудрёме прислушивался к разговору. — Рисуй с кисточками, в природе всякое бывает.

Вслед за зелёным динозавром с большими кошачьими ушами на свет появился третий шедевр — круглая жёлтая груша во весь лист, поперёк которой крест-накрест красовался широкий коричневый пластырь.

Уля разложила все три листа рядком на ковре, полюбовалась и озадаченно вздохнула:

— На полу не годится. Папа большой, он когда в комнату заходит, всегда наверх смотрит, а под ноги — нет. Надо их на стенку повесить, как в Доме культуры, чтобы мама шла и любовалась. У вас клей или гвоздики есть?

— Вот ещё, гвоздики, — покачала головой Клавдия Романовна, отставляя миску с перебранной фасолью на край обеденного стола. — За дырки в обоях нам с тобой никакого художественного звания не дадут. Сейчас мы придумаем конструкцию почище гвоздей, без всякого вреда для стен.

Она достала с нижней полки чайного столика моток мягкой джутовой бечёвки и начатый утром рулон бумажного малярного скотча, от которого оставалось уже совсем немного — всего несколько витков на плотном картонном кольце.

— Смотри сюда, директор музея, — Клавдия Романовна подошла к длинному низкому комоду, стоявшему вдоль глухой стены гостиной. — Видишь латунные ручки на верхних ящиках? Если мы протянем бечёвку от крайней левой ручки до крайней правой, получится ровная струна вдоль самого комода. Никому ходить не мешает, обои целы, а картины будут висеть на малярной ленте как раз на уровне твоих глаз. Как тебе такой проект?

Уля прищурилась, примеряясь взглядом к длинному комоду, и решительно кивнула:

— Подходит! Давайте я верёвочку держать буду, а вы завязывайте!

Они принялись за дело вдвоём. Клавдия Романовна обвела конец шпагата вокруг левой фигурной ручки и завязала двойной узел. Свободный хвостик бечёвки при этом свесился вниз и качнулся над паркетом.

Этого движения оказалось вполне достаточно для Тихона. Кот, до сих пор сохранявший нейтралитет на правом краю комода, мгновенно подобрался, спрыгнул на ковёр и, прижав уши, поддел пушистой лапой мохнатый джутовый кончик.

— Тихон, не лови! — строго прикрикнула на него Уля, придерживая основной моток двумя руками. — Это не мышиный хвост, это государственная верёвочка для маминых картин! Иди вон каштан понюхай, если тебе заняться нечем!

Тихон недоумённо посмотрел на девочку, потом на хозяйку и на всякий случай ещё раз тронул когтем натянутую нитку, проверяя, не собирается ли она убегать.

— Не спорь с начальством, Тиша, — усмехнулась Клавдия Романовна, закрепляя второй конец бечёвки за правую ручку комода и отрезая лишнее ножницами. — Видишь, у нас тут культурное мероприятие. Отойди на полметра, не путайся под руками.

Кот с независимым видом отошёл к окну, а Уля с помощью Клавдии Романовны бережно подвесила на шпагат все три рисунка, прихватив верхние края короткими полосками малярного скотча. Оранжевый дом с трубой, зелёный ушастый динозавр и жёлтая груша в пластыре выстроились аккуратным рядом на фоне тёмного полированного дерева.

— Ну вот, красота, — сказала Клавдия Романовна, разглядывая галерею. — Я сейчас на минуту на кухню — фасоль в банку пересыплю и руки сполосну, а ты проверь, ровно ли листы висят.

Она ушла за перегородку буквально на полминуты, слыша, как в гостиной Уля деловито топает от стола к комоду и обратно, а малярный скотч издаёт короткое сухое «вжик-вжик».

Когда Клавдия Романовна вернулась, вытирая руки полотенцем, выставка вдоль комода заметно обогатилась.

Под каждым из трёх рисунков на кусочках бумажной ленты теперь висели отмытые утром до белизны деревянные садовые бирки, которые сохли на кухонной салфетке на краю стола. Мало того: на самом комоде, прямо над шпагатом, стоял зелёный резиновый диплодок, а на правом углу, куда снова успел вспрыгнуть Тихон, прямо перед кошачьими передними лапами была приклеена к столешнице четвёртая деревянная дощечка.

Клавдия Романовна подошла ближе, поправила очки и вслух прочитала карандашные надписи под картинами:

— Так. Оранжевый дом у нас называется «Томат Бычье сердце». Под зелёным динозавром с кошачьими ушами подписано «Кабачок Грибовский», а под жёлтой грушей — «Огурец Зозуля». Ульяна, ты ничего не перепутала?

— Ничего не перепутала! — с горячей убеждённостью ответила Уля, прижимая ладошкой край бумажной ленты. — В настоящем музее под каждой картинкой должна быть деревянная табличка с буквами, мы с мамой ходили, я сама видела! А то папа придёт с работы уставший и не поймёт, где тут кто.

— Понять-то он поймёт, — резонно заметила Клавдия Романовна, — только папа у тебя читать умеет. Прочитает он под твоим динозавром «Кабачок Грибовский» и сильно удивится.

Уля посмотрела на бирку, потом на ушастого ящера и ничуть не растерялась:

— А я эти буквы ещё не знаю! На кубиках они другие! Значит, для меня тут написано «Динозавр». А папа просто шифр не знает, мы ему на входе объясним!

Клавдия Романовна только головой покачала — крыть такую железную логику было нечем. Она перевела взгляд на правый край комода, где сидел мейн-кун:

— Допустим, про шифр мы Фёдору объясним. А перед Тихоном ты зачем табличку «Тыква Зимняя» прилепила?

— Потому что у нас верёвочка длинная, а картинок всего три, — серьёзно пояснила Уля и повернулась к коту, грозя ему пальцем. — Полстенки пустые остались! Пусть Тихон тут до мамы сидит, он будет главный живой зверь на выставке. Тихон, ты слышишь? Сиди ровно, хвостом по картинкам не стучи и на кухню к миске пока не ходи, у нас скоро гости!

Тихон опустил голову и внимательно обнюхал деревянную табличку «Тыква Зимняя», приклеенную в двух сантиметрах от его когтей. Перспектива работать выставочной тыквой без права отлучиться к вечерней миске ему решительно не понравилась. Кот издал короткое возмущённое «мр-мяу», аккуратно перешагнул через натянутую вдоль ящиков бечёвку и в два мощных прыжка взлетел сначала на спинку кресла, а оттуда — на широкий верх высокого книжного шкафа. Там он развернулся, свесил пушистый хвост через край карниза и уставился вниз как с неприступной сторожевой башни.

— Убежал, — огорчённо констатировала Уля, задирая голову к шкафу. — Ну и пожалуйста! Без тебя обойдёмся, вредный кот! Тётя Клава, а чем же мы теперь пустую верёвочку займём, раз зверь упрыгал?

— Не хочет позировать — обойдёмся без него. — предложила Клавдия Романовна, отлепляя от комода сиротливую табличку «Тыква Зимняя». — Нарисуй четвёртую картину — про то, как мы с тобой сегодня хозяйничали. Как раз место на правом краю закроем, и сбегать с поста она точно не станет.

Уля просияла и тут же бросилась обратно к журнальному столику. Через десять минут на шпагате рядом с грушей повис четвёртый лист: на нём во весь рост стояла большая тётя Клава в клетчатой рубашке, а рядом за руку с ней — маленькая рыжая девочка с жёлтым ведёрком. Снизу картину чинно подпирала та самая деревянная бирка «Тыква Зимняя».

От малярного скотча после этого остался только последний короткий кусочек да пустое картонное кольцо от бобины. Уля повертела кольцо на пальце, подумала и отправилась обустраивать входную зону в прихожей.

Последнюю полоску бумажной ленты она аккуратно приклеила прямо к паркету у входного коврика — получилась короткая белая черта. А на деревянную тумбочку сбоку от двери девочка поставила чистую фаянсовую розетку со стола, уложила в неё две белые пуговицы-«котлеты» и найденный утром под папоротником коричневый каштан.

— Это что у нас за пограничный пункт? — поинтересовалась Клавдия Романовна, выходя в коридор.

— Это касса и остановка! — гордо объявила Уля, поднимая над головой картонное кольцо от скотча. — Вот до этой полосочки на полу мама с папой заходят и останавливаются, я им выдаю круглый билетик, они надевают тапки и идут смотреть музей. А в тарелочке на тумбочке — касса с сокровищами, их руками трогать нельзя, они для красоты!

— Понятно. Учёт и контроль по всей форме, — оценила Клавдия Романовна. — Тогда давай, начальник кассы, приводи себя в парадный вид: время уже к 18:00 подходит, скоро твои посетители с работы пойдут.

Она принесла из котельной полностью высохшие на тёплой сушилке вельветовые штанишки, быстро прошлась по ним горячим утюгом, помогла Уле переодеться и заново, волосок к волоску, заплела ей обе рыжие косички. На кухне как раз зашумел поставленный на плиту чайник, когда часы в гостиной показали 18:20, за окном в вечерних сумерках послышались знакомые голоса и тихо щёлкнула калитка под старой грушей.

Уля тут же схватила со столика свой главный «входной билет» — картонное кольцо от бобины — и выскочила в прихожую.

Дверь открылась, и на пороге появились Алла с Фёдором. У Аллы после первого рабочего дня в бухгалтерии глаза блестели одновременно от усталости и от тревоги: всю дорогу от автобусной остановки она гадала, не сидит ли дочь в углу зарёванная и не встречает ли их соседка с валидолом и расчётом за один-единственный день.

— Ну как вы тут? — с порога выдохнула Алла, даже не успев расстегнуть плащ. — Клавдия Романовна, мы не опоздали? Улька вас не замучила?

— Стойте на полосочке! — строго скомандовала Уля, выставляя вперёд руку с картонным кольцом от скотча. — Сначала билетик берите и тапки надевайте, а в кассе пуговицы с каштаном трогать нельзя, они для красоты!

Фёдор послушно остановился носками ботинок ровно у белой бумажной метки на полу, принял картонное кольцо, посмотрел сквозь него, как в подзорную трубу, на жену и с самым серьёзным лицом спросил у вышедшей из кухни Клавдии Романовны:

— Клавдия Романовна, признавайтесь сразу: у вас теперь вход по пропускам или это мы в какой-то клуб по интересам попали?

— Это у нас художественная выставка к окончанию Аллиного первого рабочего дня, — спокойно ответила соседка, вытирая руки полотенцем. — Проходите в комнату, только на шкаф сразу не смотрите: там бывший главный экспонат сидит, отказался работать зимней тыквой и ушёл в отставку.

Алла разулась, присела и крепко обняла бросившуюся к ней дочку, а потом за руку с ней прошла в гостиную.

Увидев вдоль комода аккуратную шпагатную галерею с грушей в пластыре, зелёным ушастым динозавром и деревянными табличками «Томат Бычье сердце», Алла сначала растерянно заморгала, а потом рассмеялась — легко и звонко, так что с её плеч словно разом свалилась вся тяжесть длинного понедельника.

— Мама, это мы с тётей Клавой груши лечили, которые с дерева упали! — взахлёб докладывала Уля, ведя родителей от картинки к картинке и показывая пальцем. — А потом из них компот сварили, он совсем без лука и вкусный! А ещё мы деревянного жука к пальто пришили, вон он на вешалке сидит, и динозавра спать научили! Тётя Клава сказала, у меня глаза по конструкции отличные, просто им сказку надо читать!

Фёдор подошёл к комоду, внимательно изучил подпись «Кабачок Грибовский» под портретом зелёного динозавра с кошачьими ушами, потом поднял голову к верхушке книжного шкафа, откуда Тихон невозмутимо взирал на семейство, и с уважением посмотрел на соседку:

— Клавдия Романовна, я не знаю, какой у вас разряд по педагогике, но чтобы наша Улька днём спала, суп съела, да ещё и кабачки по ранжиру построила — это надо талант иметь.

— Педагогика тут ни при чём, Федя, обычная хозяйственная смекалка, — усмехнулась Клавдия Романовна. — Мы с Ульяной просто открыли филиал краеведческого музея на дому и распределили должности. Чайник горячий, печёные груши с творогом ещё остались — будете с дороги или домой торопитесь?

— Мы только Ульку заберём и к себе, чтобы вас вечером не нагружать, вам и так за день досталось, — тепло сказала Алла, доставая из сумочки конверт с оговорённой за первую неделю суммой и аккуратно кладя его на край комода рядом с деревянной шкатулкой. — Спасибо вам огромное, Клавдия Романовна. Честное слово, я сегодня после обеда спокойно все папки по новой должности приняла и таблицы сверила, не подскакивая при каждом звонке.

Клавдия Романовна кивнула, принимая конверт спокойно и просто, как деловой человек, который честно отработал смену и знает цену своему труду.

В прихожей, пока Фёдор помогал дочке застегнуть болоньевую куртку и надеть резиновые сапоги, Уля вдруг вывернулась из-под папиной руки, подбежала к деревянной тумбочке и взяла из фаянсовой розетки гладкий коричневый каштан.

— Тётя Клава, — сказала она, поднимая голову и глядя на соседку уже совсем не так настороженно, как утром, а как на давнего и проверенного союзника. — Пусть мой каштан у вас переночует, ладно? А то я его дома под диван закачу и забуду, а мы завтра утром из него и из жёлудя человечка делать будем. У вас в саду под дубом за сараем жёлуди есть?

— Найдём и жёлуди, и спички для ножек, — пообещала Клавдия Романовна, поправляя на Улиной спине лямку зелёного рюкзачка, из которого торчал нос резинового диплодока. — Оставляй на тумбочке, никто твой каштан не тронет. До завтра, работница. К 8:00 чтобы как штык была.

— Я раньше приду! — пообещала Уля уже с крыльца. — Мы с папой калитку быстро откроем!

Фонари вдоль садовой дорожки освещали мокрую траву и жёлтые листья под старой грушей. Клавдия Романовна постояла на веранде, пока за соседским забором не хлопнула входная дверь и в кухонном окне у Аллы с Фёдором не зажёгся мягкий жёлтый свет.

Когда она вернулась в тёплую прихожую и закрыла замок, сверху с книжного шкафа с мягким стуком спрыгнул на комод Тихон. Он не спеша подошёл к тумбочке у двери, обнюхал оставленный в розетке каштан, но сбрасывать его на пол не стал — только боднул лбом ладонь хозяйки и важно прошествовал на кухню проверять свою вечернюю миску.

Клавдия Романовна посмотрела на висящую вдоль комода верёвочную выставку — снимать её она сегодня не стала, — поправила деревянную бирку под оранжевым домом и пошла заваривать себе свежий чай. Впереди был вторник, и следовало заранее прикинуть, куда спрятать с вечера новый рулон малярного скотча, чтобы завтрашние человечки из желудей не оказались расклеены по всему потолку.

Серии рассказов:

Тихий зять — Семейные истории Антона, Марины и их неугомонной родни.

Собачья дипломатия — Истории о людях и собаках, которые помогают им находить общий язык.

Семейка — Будни Андрея, Елены, их дочери Ани и Валентины Петровны.

Этот рассказ — художественное произведение. Даже если в его основе лежит жизненная ситуация, персонажи, имена, диалоги и детали творчески переработаны и не описывают конкретных людей. Все изображения сгенерированы с помощью ИИ.